Игорь Шестков "Прозрение Карла"

ПРОЗРЕНИЕ КАРЛА


Несмотря на царящую в его городе разруху – многие дома были покинуты жителями после Объединения и так и не заселены, другие обветшали и постарели вместе со своими немногочисленными обитателями – Карл любил Зонненберг, гулял часами, размышлял, наблюдал, а иногда и зарисовывал детали архитектурного декора. Ему нравились брутальные германские фасады, могучие прямоугольные пилястры, поддерживающие небольшие треугольные или овальные фронтоны, из центра которых зачастую глядело на мир слепое Всевидящее Око, обрамленное таинственными лучами, солидные карнизы и обрамления высоких окон в югендстиле, нередко с изящными зелено-оранжевыми витражами, затейливые чугунные решетки на подвальных окнах с панами, мефистофелями, змеями и знаменами, розетки, кессоны, тяжелые резные двери, делающие дома похожими на комоды и другие чудеса индустриальной революции начала двадцатого века.
Но больше всего его занимало то, что все эти мощные добротные дома, гордость бюргеров, находились в запустении, в историческом тупике. Все они прожили свою столетнюю жизнь, полную всяческих пертурбаций, по-хорошему их давно следовало бы снести и построить на их месте новые благоустроенные, легкие и светлые машины для жилья. С балконами, садиками во дворах и солнечными батареями на крышах, подземными гаражами и бассейнами.
Зонненберг представлялся ему гигантской кулисой старой жизни, постаревшей бутафорией для давно прошедшего спектакля… и это занимало и развлекало его.
Потому что он и себя самого, неизвестно зачем появившегося в этом городе двенадцать лет назад чужака, непонятно как и неизвестно для чего жившего тут вымороченной, фантастической жизнью, представлял себе ненужной бутафорией, пережившим свою смерть ходячим мертвецом, недостаточно мертвым для того, чтобы лежать себе спокойно под землей и недостаточно живым для того, чтобы жить по-настоящему, радуясь жизни, и делать свое дело, дыша полной грудью, обнимая и приветствуя свой город и своих новых земляков.
Так что эти угрюмые пятиэтажные коробки казались ему товарищами по несчастью, потерянными каменными душами, застрявшими в новом, паршивом, прокисшем мире будущего, халтурном творении демиурга-двоечника. Казались не нашедшими покоя в небытии, из-за чьей-то фатальной ошибки оставленными в реальности, не завершившими свою естественную метаморфозу несчастными созданиями – унтотами.
Часто, во время осенних и зимних ураганных ветров насквозь продувавших Зонненберг, Карлу чудилось, что он слышит не скрип подгнивших стен, не потрескивание балок и не дребезжание старых стекол, а жалобные всхлипы и стоны домов-мертвецов. В их давно не топленных печах жили мыши, в дымоходах тряслись от холода домовые, а в страшных угольных подвалах копошились гигантские крысы.

* * * * * * * *
Сегодня и был такой, мучительно сырой и холодный день, дул пронизывающий до костей норд-ост, срывающий последние еще не сорванные ноябрем листочки на почерневших, как бы окуклившихся деревьях…
Карл проснулся, дрожа от холода, посмотрел на неприятные, с птицами, старинные обои в спальне, которые, хоть сто раз и собирался, но так и не удосужился заменить, глянул в окно, убедился, что уже утро – по грязной улице несся поток ревущих машин, везущих своих владельцев на барщину… и, как это часто бывало в последнее время, не смог вспомнить, ни своего имени, ни профессии, ни даже названия города, в котором жил…
А когда вспомнил, то не смог понять, как же он умудрился прожить тут двенадцать лет и до сих пор не сойти с ума.
Решил – по обыкновению – побыстрее перевести стрелки на что-то теплое и доброе.
Не на женщин, от которых в последнее время получал только требования денег и жалобы, и не на путешествие на Карибские острова – во время последнего такого вояжа Карл заразился малярией и хронической диареей и едва ноги унес из этого тропического рая, а на нечто более доступное и близкое – на горячий кофе и завтрак.
Карлу ужасно захотелось сделать омлет.
В поваренной книге было написано, что омлет хорош, только если в него положить ломтики швейцарского сыра Эмменталь с небольшой добавкой тертого на мелкой терке альпийского Грюйера. Омлет получает тогда «классический, немного терпкий, пряный вкус, который еще улучшится, если вы добавите несколько ломтиков свежей ветчины, пару розовых шампиньонов, петрушку и совсем немного кориандра».
Остатки ветчины и кусок альпийского Грюйера сохли у Карла в холодильнике уже неделю – с тех пор, как он устроил дома парти c игрой в бутылочку и раздеваниями для избранных коллег, начальника отдела и его жены, задумчивой креолки из Майями, так и не освоившейся в новом, почти расистском окружении, и периодически впадавшей из-за этого в депрессию, которую нужно было как-то купировать… что начальник и делал по мере возможностей... силами подчиненных, которым впрочем подкидывал за развлечение для своей креолки каждый раз после очередного «парти» или «пикника» небольшую премию, франков по двести – даже консервная банка шампиньонов и пакетик с кориандром валялись где-то в недрах его кухонного шкафа, ломящегося от всякого съедобного хлама, а Эмменталя как назло не было.
Разумеется, можно было сделать омлет и без Эмменталя. И даже без Грюйера и без ветчины, а просто зажарить яичницу с грудинкой, блюдо, которое так любил заказывать в непогоду незабвенный Билли в своем уютном «Адмирале», обильно запивавший тамошнюю стряпню ромом. И даже не посыпать ее кориандром, а просто посолить.
Это было бы сытно и вкусно, особенно, если не экономить на грудинке, но тяжело и дисгармонично, а Карлу сегодня нужны были гармония и равновесие чувств, которые яичница с грудинкой дать ему не могла...
Гармония и равновесие были нужны Карлу, не только потому что за окном свистел ветер, опрокидывающий мусорные баки и погоняющий как хлыстом редких прохожих, но и потому, что его внутренняя неразбериха достигла такого уровня, что грозила вылиться – как подгоревшая каша из кастрюли – на обыденную реальность и начать уничтожать все на своем пути, как лава на склонах Этны.
Поэтому Карл принял, не открывая воспаленных глаз с слипшимися веками, покрытыми шариками гноя, холодный душ, стараясь не думать о том, о чем грезил этой ночью, съел, чтобы не тошнило, половинку банана и четверть позавчерашней, уже почерствевшей, как супружеская жизнь после десяти лет совместной жизни, булочки, выпил эспрессо с четвертью ложечки сахара и щепоткой красного перца, приготовленный на недавно купленной дорогой кофемашине, которую уже два раза приходилось отдавать назад в магазин, на гарантийную починку, каждый раз со скандалом и угрозами, напялил на себя теплую фланелевую одежду, натянул полусапожки и черную вязаную шапочку, которую ему связала его последняя возлюбленная, оставившая его после страшного скандала с сжиганием совместно нажитого имущества, пощечинами и полицией, набросил на плечи длинное кожаное пальто с меховой подкладкой, которое купил в Турции на Грандбазаре за триста долларов у одного словоохотливого армянина, запахнул его и потопал на рыночную площадь.
Ветер сбил его с ног. Он поскользнулся и чуть было не брякнулся в большую, оледеневшую по краям лужу…
Увидел в луже отражение своего лица – и не узнал его.
По дороге Карл думал о Эмментале, о том, что можно еще придумать, чтобы ублажить придирчивого шефа и его прекрасную креолку, неожиданно страстно поцеловавшую его во время прошедшего парти… о том, что неплохо было бы познакомиться с креолкой поближе и о том, как этого достичь… перебирал варианты… и остановился на колечке с изумрудом… да, именно с изумрудом… думал и о том, что надо было бы купить новые шнурки к бежевым зимним ботинкам на толстой подошве, потому что старые полиняли и вызывают в нем немотивированную мизантропию и желание сжечь седьмую часть суши напалмом.
Через пять минут Карл был на месте.
Осмотрел рыночную площадь, поискал глазами обувной киоск… но не нашел.
Заметил, что ратушная башня с десятиметровым Роландом украшена синими с косой оранжевой полосой плакатами-приглашениями на выставку Хорста Мюллера, некоторые из которых уже сорвал ветер, рисующего уже тридцать лет исключительно сражающихся друг с другом толстых обнаженных женщин с огромными животами и гигантскими отвислыми до колен грудями, сделавшего на подобных сюжетах – как рассказывали общие друзья – приличные деньги, с которым Карл полгода назад заключил пари на тысячу франков и проиграл, а фотоателье «Прелестная картинка» напротив ратуши почему-то закрыто, наверное ее хозяин, неулыбчивый социал-демократ Крис, все-таки довел свой бизнес до банкротства, хотя он, Карл уже семь лет назад предупреждал его о недопустимости либерализма в ценообразовании, которым человеколюбивый Крис старался нейтрализовать хроническую недоплату своим служащим…
Этот Крис регулярно спускал на скачках все свои прибыли, отчего страдала его семья, состоящая из собаки, матери, жены, тещи и четырех дочерей, с одной из которых, психанутой интроверкой Ирмой у Карла было что-то вроде взаимного платонического влечения, окончившегося абортом.
Каждый раз, когда Крис проигрывал особенно много, он приходил к Карлу, просил его одолжить ему «тысчонок пять», плакал, юродствовал и рассказывал – в сотый раз – историю про то, как богач не помог бедняку, а тот в тот же день повесился, предварительно убив и изнасиловав жену и дочь богача. Карл смешивал ему Мартини с Кока-колой, давал сотню и предлагал продать ателье его шефу, который давно положил на него глаз. Карл любил устанавливать, как он выражался, «перекрестные связи»…

Обувной киоск Карл так и не нашел, а на сырный наткнулся случайно. Выстоял очередь из двух человек, трясясь, скрипя зубами и постанывая от нетерпения – покупка-продажа сыра происходила удивительно медленно, оба покупателя болтали с продавцом без умолку, пробовали различные сорта и жадно обсуждали их достоинства и недостатки.
Купил наконец без проб и дискуссий полкило Эмменталя. Даже забыл спросить, откуда этот сыр – из Баварии или из Швейцарии.
После покупки перекинулся таки по-светски с продавцом парой слов. Не мог не позлить стоящего за ним старика, толстяка в цилиндре и с тросточкой из красного дерева, которой тот нервно постукивал по алюминиевому боку киоска.
Купил для себя несколько белых роз, а в ювелирном киоске приценился к колечку с небольшим изумрудом… но не купил, а, согнувшись как конькобежец, побежал домой, к плите и духовке.
Метрах в трестах от рыночной площади, перед поворотом на свою улицу Карл неожиданно испытал сильнейший припадок страха.
Остановился. Разогнулся.
Его шапочку чуть не сорвал ветер…
Вспотел. Схватился за сердце. Открыл рот как рыба в лодке рыбака.
Хотел было идти назад, к сырному киоску, но передумал, заметался, закричал что-то, напугал этим криком проходящих мимо него двух пожилых монашек в белых чепчиках. Монашки недоуменно посмотрели на Карла, перекрестились и продолжили путь.
Карл постоял несколько минут на месте, делая вид, что рассматривает в витрине новую модель Порше, затем пошел дальше.

Ужас настиг Карла не сразу, потому что он в ту ночь не выспался и был заторможен. Искал, искал в мировой паутине те заветные страницы, просмотр которых карается законом… и заснул… изможденный и неудовлетворенный… только около половины четвертого.
А в девять уже вскочил…
Что же испугало Карла там, на перекрестке?
Ничего. Там его настиг ужас, который он пережил за десять минут до этого.
Его испугал продавец… тот самый. Продавец сыра.
Что же в нем было такого ужасного? Продавец как продавец. В белом халате и белых же резиновых перчатках, с которых сыпалась какая-то пудра. На голове – чтобы волосы в сыр не попали – белая шапочка с маленьким серебряным голубком и вышитыми синими нитками инициалами. Среднего роста мужчина. Слегка за сорок. Блондин.
Вежливый, спокойный, не то, что глупая, назойливая и вульгарная продавщица рыбы в соседнем киоске, общение с которой вызывало у Карла тоску по жизни затворника в пустыне… далеко от морей, озер и рек… так громко орала и визжала эта стерлядь с жирно подведенными глазами и лиловыми когтями на воспаленных от постоянного соприкосновения с мертвыми соками ее лоснящегося товара пальцах.
О сырах продавец говорил вдохновенно. Говорил, почмокивая и поедая сырные палочки с сливочными розочками. Один раз он по ошибке откусил фалангу своего указательного пальца… и преспокойно съел ее вместе с кусочком перчатки.
Карл заметил это, но не осознал то, что видит, не удивился и не закричал. А продавец, лакейски согнувшись и притоптывая тремя своими длинными ножками, доверительно шептал Карлу, что сыр помогает от импотенции и головной боли, что Эмменталь будто бы обожали Гёте и Шиллер, и брали тяжеленные его головки в свои кругосветные путешествия. А Герман Гессе будто бы и вовсе на Эмментале помешался и уехал в Индию разводить там каких-то особых пчел для приготовления специального воска, которым покрывают головки Эмменталя...
Услышав про Гёте, Гессе и пчел, Карл подумал: «Что это он несет? Что ему от меня надо?»
Сделал круглые глаза и мрачно уставился на продавца, подмигивая и подергивая веками и губами в так и не вылеченном, несмотря на все усилия доктора Винкеля, блефароспазме. А тот очаровательно заулыбался, замахал своими короткими ручками и произнес: «Шутка, шутка дорогой господин, только милая шутка… понимаете? Шерц».
И так страшно зажмурился, что Карлу показалось – лицо продавца превратилось в небольшую головку сыра, на которой педант-учитель нарисовал множество радиусов для демонстрации действия силы тяжести планеты на маленьких человечков.
Да, продавец сыра был похож на сыр. Даже моргал как сыр – не веками, а краями круглых отверстий на щеках. И испугало Карла то, что продавец сыра на рыночной площади – не только был похож на сыр, но и был сыром. Эмменталем.
Без всяких диафор и эпифор.
Потому что Карл видел не только то, как тот сожрал фалангу собственного пальца, но и как продавец, застенчиво отвернувшись, задрал полу своего халата и отрезал кусок от своего бедра… когда обнаружил, что все 50 заранее подготовленных кусков Эмменталя уже раскупили. Четвертовать проволокой новую семидесятикилограммовую головку сыра ему явно не хотелось. Возможно он не хотел резать родственника, брата или отца… или любимую. Поэтому и воспользовался собственной ногой. Отхватил кусман величиной с колено. И ничего! Даже не хромал!
И это колено лежало теперь в сумочке Карла!
Он нес его домой, чтобы разрезать на ломтики и запечь в духовке! И присыпать кориандром.
Как было не испугаться? Пусть и не сразу. Не вспотеть и не схватиться за сердце.

Придя домой, он обнаружил, что входная дверь его квартиры сделана из картона…
Обои содраны, потолок черный.
В квартире не было ни мебели, ни плиты, ни холодильника.
Только в одном углу валялось какое-то грязное засаленное одеяло.
Рядом с ним лежала фотография задумчивой креолки.
Дом качался и готов был развалиться как карточный домик.
В его сумке – труха и грязь.
Он одет в замызганную, рваную одежду.
Его ноги кровоточат, а во рту нет ни одного зуба.
В его душе – только страхи и порок.
Вечером того же дня Карл наблюдал из окна подвешенную на веревке в глубине сцены Луну и обнаружил, что из нее вырезан треугольный кусок…
«Потому что Луна, – решил Карл, – это тоже он, треклятый продавец сыра в этом сумрачном городе... Не видать мне новых шнурков!»

Вернуться